— Вера, не начинай. Я не хочу сцен. Давай по-человечески.

Телефон зазвенел в полночь. Вера Семёновна сразу догадалась — Лена. Больше некому. Сын Илья обосновался в Одессе, выходил на связь по воскресеньям, ровно в два дня. Подруги давно усвоили правило не тревожить после девяти. А дочь тем более не звонила без повода, да ещё в такой час.

Вера нащупала очки на тумбочке, задела стакан с водой — не перевернула, повезло. Уселась на кровати, подложила подушку под спину. Настроилась слушать.

— Мам, он требует, чтобы я съехала.

Голос у Лены звучал спокойно, без надрыва. Это настораживало сильнее, чем слёзы. Когда Лена рыдала — значит, справится. А когда говорила так, ровно и сухо, — значит, всё серьёзно.

— Подожди. Как съехала? Вы же только расторгли брак, бумаги недавно оформили.

— Вот именно. Он утверждает, что квартира его: ипотеку оформлял ещё до свадьбы. А я, цитирую, «числилась участником формально».

Вера Семёновна скривилась. Слово «формально» она помнила слишком хорошо. Тридцать семь лет назад муж Аркадий выражался точно так же. Сидел на кухне, дымил в форточку, стряхивал пепел мимо блюдца и наставлял её о жизни.
«Формально ты сидела в декрете. Формально ордер на меня. Формально ты свободна идти куда угодно, Вера. Я не препятствую».

— Ты ему что сказала?

— Что никуда не поеду. Это и мой дом тоже. Восемь лет мы вместе платили, я каждый месяц переводила свою долю. Все квитанции сохранились.

— Береги их, — автоматически сказала Вера, хотя дочь уже это сделала. — Все до одной. Каждый перевод, каждый платёж.

— Уже. Всё в папке и копия в облаке.

— Умница.

Вера замолчала. За окном проехала машина — кто-то поздно возвращался. Или слишком рано выезжал. В шестьдесят семь такие различия стираются.

— Он прямо так и заявил — убирайся?

— Сначала тянул время. Бродил по квартире, вздыхал, смотрел виновато. Я даже подумала — может, извиняться собрался. За всё. А потом выдал:
«Лен, ну правда, так же неудобно. Мы уже не семья, люди обычно разъезжаются, это нормально».

— Нормально, — повторила Вера. — Вот как.

— И главное, он говорит это таким тоном, будто делает мне одолжение. Заботится. «Ты подыщешь что-то, снимешь однушку, начнёшь новую жизнь». Как будто я сама до этого не додумалась.

— А ты?

— Я ответила, что не уеду. Мне некуда. Я вкладывалась в эту квартиру, а теперь, когда ипотека закрыта, он развёлся и выталкивает меня. И спросила: ты сам в это веришь?

Вера представила лицо зятя. Дмитрия она никогда особо не любила, но и плохого о нём не говорила. Работящий, не пьёт, руки не распускает. Только всегда казалось — он смотрит сквозь Лену. Как на предмет интерьера. Привык, не более.

— И что он?

— Замолчал. Потом сказал, что расстался не из-за квартиры, а потому что разлюбил. Осёкся — и ушёл в свою комнату.

— Разлюбил, — Вера покачала головой, хотя дочь этого не видела. — Они все так формулируют. Будто любовь — вентиль: открыл, перекрыл.

После разговора Вера долго не могла уснуть. Отключила телефон, положила рядом, уставилась в потолок. За стеной глухо бубнил телевизор соседей. В трубах тянулся тихий гул — старый дом, хрущёвка.

Она вспоминала восемьдесят седьмой.

Ей было тридцать. Лене — четыре, Илье — семь. Аркадий пришёл в пятницу поздно. Вера уже накрыла стол: суп, котлеты, салат. Дети поели и смотрели «Спокойной ночи, малыши» в комнате.

Аркадий сел на кухне, налил себе водки — сам, не дожидаясь — и сообщил, что встретил другую женщину. Сказал спокойно, как о погоде. Или о счёте футбольного матча.

Вера держала половник. Стояла у плиты и так и застыла.

— Её зовут Ирина, — продолжал он, глядя в стол. — Мы вместе полгода. Я хочу с ней жить.

— А мы? — спросила Вера. Положила половник, потому что рука дрожала.

— Ты можешь пожить у родителей. Квартира всё-таки кооперативная, взнос платил я.

Он говорил, как будто обсуждал перестановку мебели. В комнате зазвучала заставка детской передачи, дети засмеялись.

— Взнос платил ты, — повторила Вера. — А я что делала?

— Вера, не начинай. Я не хочу сцен. Давай по-человечески.

«По-человечески». Это слово потом всплывало всю жизнь. Выставить жену с двумя детьми, забрать жильё — и всё это «по-человечески».

Она могла бороться. Могла требовать. Пойти в суд, в профком. Мать умоляла по телефону:
«Верочка, не сдавайся, это твой дом».

Но Вера не пошла. Не смогла. Поняла — всё решено. Он инженер, она портниха. У него связи. У неё — двое детей, мать в Черновцах и сорок гривен до получки.

Она собрала два чемодана. Старый коричневый и серый, доставшийся от матери. Сложила вещи, документы, фотографии. Ленка держала плюшевого мишку и не плакала. Илья хмурился и молчал. Аркадий курил у окна.

В Черновцах они прожили полгода. Потом — общежитие при фабрике. Потом — комната в коммуналке. Потом — однушка по очереди.

Когда Лена поступила в институт, Вера впервые за пятнадцать лет купила себе новое пальто.

Аркадий умер в девяносто восьмом. Квартира осталась Ирине. Вера не спорила. Поздно.

Она никогда не жаловалась. Но иногда думала: а если бы тогда осталась? Если бы сказала — «никуда не уйду»?

Может, ничего бы не поменялось. А может — всё.

Через несколько дней Лена позвонила снова.

— Мам, он составил расписание.

— Какое ещё расписание?

— Пользования квартирой. Повесил лист в коридоре. Ванная — мне с семи до восьми, ему остальное. Кухня — по часам.

— Он тебя выдавливает, — сказала Вера.

— Я знаю.

Через неделю — новый звонок.