— Вам известно, что у вашего супруга имеется задолженность по алиментам?

Судебный исполнитель оказался совсем молодым — светлые усы, аккуратная форма и та подчеркнутая корректность, которая бывает у людей, привыкших приносить дурные вести.

— Документы, пожалуйста. И бумаги на машину, — произнёс он.

Ирина передала водительское удостоверение и свидетельство. Сергей, сидевший рядом, вдруг застыл — не напрягся, а будто выключился. Она мельком подумала: волнуется? Он всегда раздражался из-за проверок, очередей и любой бюрократии.

— Автомобиль зарегистрирован на вас? — уточнил пристав, глядя на Ирину.

— Да.

— А вы, — он повернулся к Сергею, — предъявите права.

Сергей полез в карман куртки.

Пристав сверился с планшетом. Потом ещё раз. Его лицо тут же стало официально-отстранённым.

— Выйдите из машины.

Ирина наблюдала, как муж стоит у обочины, а пристав тихо что-то ему объясняет. Сергей только механически кивал, не поднимая глаз.

Через минуту пристав подошёл к ней.

— Вам известно, что у вашего супруга имеется задолженность по алиментам?

Слова дошли не сразу. Алименты. Долг. Супруг.

— Какие алименты? — переспросила она.

Пристав посмотрел на неё тем самым взглядом, каким врачи смотрят перед тем, как сообщить диагноз.

— Он не перечислял средства на содержание ребёнка несколько лет. Сумма задолженности составляет… — он назвал цифру.

Ирина попросила повторить. Он повторил.

— У него есть ребёнок? — голос звучал так, будто говорил кто-то другой.

— Дочь. Исполнительное дело открыто давно. В случае злостного уклонения возможна уголовная ответственность.

Сергей стоял поодаль, уткнувшись взглядом в асфальт. Не оправдывался. Не отрицал. Не подходил.

И тогда до Ирины дошло: последние полтора года её жизни были ложью. Чужой, кривой, выдуманной историей, где ей забыли рассказать правила.

Ночью, лежа в темноте на своём диване в собственной квартире, она прокручивала в голове всё по порядку. Сигналы выстраивались цепочкой — тёмной и очевидной.

Первый был ещё до свадьбы. Они собирались на майские в Италию. Сергей выбирал отели, а потом внезапно сообщил, что на работе аврал и отпуск отменяется. Предложил перенести поездку на осень.

Осенью не сложилось. Зимой тоже. Весной — снова нет.

— Сейчас с визами беда, давай лучше в Одессу? — говорил он, когда Ирина настаивала хоть на каком-то плане.

В Одессу они тоже не поехали.

Второй сигнал — ипотека. Ирина предложила расшириться, пока проценты приемлемые. Её однушка была уютной, но для будущего ребёнка места мало.

— Может, оформим на двоих? — предложила она. — Так надёжнее.

Сергей замялся.

— У меня сейчас путаница с бумагами. Пенсионные отчисления, какие-то ошибки. Давай ты пока оформляй, а потом добавим меня.

Она согласилась. Не стала давить.

Третий сигнал — работа. Сергей трудился у приятеля, кем именно — Ирина так и не поняла. Деньги получал наличными, на карту ничего не поступало.

— Так проще с налогами, — объяснял он. — Мы давно так договорились.

Он говорил это с лёгкой усмешкой, и Ирина чувствовала себя наивной.

Четвёртый сигнал — прописка. Выяснилось это при оформлении документов в ЗАГСе. Сергей был зарегистрирован в каком-то полуразвалившемся доме в области.

— Это старый родительский дом, — пояснил он. — Там давно никто не живёт.

— Почему не перепропишешься? — спросила она.

— Потом. Когда продавать будем.

Это «потом» тянулось всегда.

Настоящее «потом» настигло их на трассе, под серым осенним небом, из уст судебного пристава. В ту ночь Сергей домой не вернулся, только позвонил ближе к полуночи.

— Ира, я у матери. Нам нужно поговорить. Завтра приеду.

Она сбросила звонок. Следующие — игнорировала.

Сообщения сыпались одно за другим. Она не читала, только видела, как растёт счётчик.

Утром она пошла на работу, отвечала на письма, пила кофе, обсуждала отчёты — и одновременно спокойно собирала картину.

Вот почему он ничего не оформлял на себя. Ни машину, ни жильё. Вот почему избегал официальной работы. Любое его имущество могло уйти под взыскание. А она идеально вписывалась: квартира, автомобиль, стабильный доход. Он мог жить за её счёт, ничем не рискуя.

Вечером у лифта её поджидала свекровь.

Нина Павловна была женщиной напористой: громкий голос, уверенные жесты, взгляд, рассчитанный на чувство вины.

— Ирочка, давай поднимемся, поговорим.

— Говорите здесь.

— В подъезде?! — возмутилась она.

— Именно.

— Я всё знаю, — начала свекровь. — Это ошибка молодости. С той женщиной он давно расстался. Он хотел платить, просто не выходило. Работа нестабильная.

Ирина молчала.

— И что теперь? Ты его бросишь? Мы же семья. Нужно поддерживать друг друга.

— Он скрыл от меня ребёнка и долг. Полтора года, — ответила Ирина.

— Он не скрывал, он просто боялся! — горячо возразила свекровь. — Он думает, ты его не пустишь. Пусть вернётся, поговорите.

— Он не вернётся, — спокойно сказала Ирина.

— Подумай! Если с ним что-то случится, ты себе этого не простишь!

Ирина открыла дверь.

— Мне нечего прощать. Я не врала полтора года.

И закрыла дверь.

Через три дня Сергей пришёл с цветами и виноватым выражением.

— Можно поговорить?

Она впустила его только за вещами.

— Я должен был рассказать раньше, — начал он. — Я боялся тебя потерять.

Ирина молча складывала его рубашки.

— Мне нужна твоя помощь. Если я не погашу долг, меня посадят.

— Я понимаю.

— Может… ты могла бы продать квартиру. Купить поменьше. А разницу…

— Нет.

— Это временно! Я всё верну!

— Ты не платил своему ребёнку годами, — сказала Ирина. — А теперь хочешь, чтобы я расплачивалась за это?

— Мама говорила, вы могли бы ужаться…

— Пусть она и продаёт свою квартиру, — ответила Ирина. — Если так переживает.

— Ей негде жить…

— А мне есть где. Без тебя.

Она подала на развод через неделю.

Телефонные звонки прекратились только после смены замков.

И впервые за долгое время Ирина поняла: решение было тяжёлым — но единственно правильным.