— Ты хоть понимаешь, сын Галины каждый месяц перечисляет ей по пятьдесят тысяч! — раздражённо выговаривала свекровь. — Пятьдесят тысяч, ты слышишь?!
В её интонациях уже прорезалась знакомая истерическая нота — верный признак надвигающегося скандала. За годы совместной жизни я научилась улавливать её состояние с первых секунд.
— Мама, у Галиного сына бизнес, сеть автомоек, — спокойно возразил Илья. — А я работаю фельдшером и получаю копейки.
— Это всё из-за неё! — резко бросила свекровь, ткнув подбородком в мою сторону. — Тянет тебя вниз, как якорь! Вы бы вместо того, чтобы отсиживаться на своих работах, шевелились, как нормальные люди. Тебе уже сорок! Давным-давно мог уйти в частную клинику. Там другие деньги. Курсы пройти, квалификацию поднять. Или вообще своё дело открыть. Вон у Галкиного сына тоже не с пелёнок бизнес был — с автосервиса начинал. А ты чем хуже? Клиники бы открывал.
— Там всё куда сложнее, — устало сказала я. — Это не автомойка. Лицензии, разрешения, проверки. Да и деньги нужны немалые. Где их взять?
— А ты? — свекровь ткнула в меня пальцем. — Педагог! Репетиторством могла бы заниматься, курсы открыть, детей к экзаменам готовить.
На её руках поблёскивали тяжёлые старомодные кольца с потускневшими камнями. Она называла их «родовыми», хотя вся её семья когда-то приехала в город из глубинки с одним чемоданом. Возможно, эти кольца и лежали тогда на дне того чемодана.
Я замолчала. Смотреть на неё не хотелось, а она, наоборот, всё больше распалялась:
— Вы ещё молодые! Неужели не хочется жить нормально? Путешествовать, в рестораны ходить? А мне хочется! Я всю жизнь сыну отдала! Себя ни в чём не жалела. Думала, вырастет — заживу. А как жить на эту пенсию?
Я отвернулась к окну. Во дворе под нашими окнами стоял тополь — листья уже начинали желтеть, хотя был всего лишь август.
Лидия Сергеевна, как всегда, заявилась без звонка. Считать нужным предупреждать она никогда не считала. На ней было бордовое платье с белым воротником — в таком она обычно появлялась либо на концертах, либо на разборках.
Эта показная нарядность всегда напрягала: я знала, что ничего хорошего за ней не последует.
— Мама, мы с Мариной вдвоём зарабатываем около семидесяти тысяч, — размеренно сказал Илья. — Двадцать уходит на коммуналку, плюс ипотека.
— Не надо мне тут цифрами жонглировать!
Свекровь вскочила с дивана, зашаркала по полу своими розовыми тапочками с помпонами.
— Галина живёт на вторую пенсию от сына! И правильно! Она его подняла, в люди вывела. А я что — хуже? Я в тебя меньше вложила? Почему я должна влачить нищенское существование?
Она говорила о «второй пенсии» так, будто та была ей положена по закону — по какому-то негласному материнскому уставу.
Я вспомнила, как три года назад Илья занимал деньги, чтобы оплатить матери обследование. Как потом работал без выходных, возвращая долг. И как мы тогда отказались от отпуска.
— Мы можем помогать тремя тысячами в месяц, — сказала я. — Больше просто не потянем.
Взгляд Лидии Сергеевны был таким, будто я протянула ей милостыню.
— Три тысячи?! Илья, ты слышишь, что твоя жена мне предлагает?!
«Твоя жена». За все годы я так и не стала для неё Мариной. Я была чем-то безличным — приложением к сыну.
Дальше всё смешалось. Крики, обвинения, упрёки. Илья сидел, закрыв лицо руками. А я думала о сломанном холодильнике и продуктах на балконе, о прокисшем молоке и запахе, который ещё долго не выветривался.
Свекровь ушла ни с чем. А через пару дней Илье позвонила соседка и рассказала, что Лидия Сергеевна жалуется всему дому на «жадную невестку», которая «обирает старую мать».
— Говорит, что вы у неё пенсию забираете, а ей крохи бросаете, — тараторила соседка. — И что ты, Илюша, совсем под каблуком.
Илья молча положил телефон. В его взгляде впервые появилось осознание.
— Неужели она правда так думает? — тихо сказал он. — Как она могла?
— Она всегда была такой? — спросила я.
— Похоже, да… Просто я не хотел этого видеть.
А потом был тот день в школе. Я вела урок, когда в кабинет заглянула завуч с выражением неловкого любопытства.
— Марина Андреевна, к вам посетитель.
В коридоре у окна стояла Лидия Сергеевна — всё в том же бордовом платье. Я сразу поняла, зачем она пришла.
— Я скажу это при всех!
Она говорила нарочито громко, и вокруг тут же образовалась напряжённая тишина.
— Ты строишь из себя приличную, а на деле — жестокий человек! Ты разрушила мою семью! Отняла у меня сына! Настраиваешь его против родной матери! Ты жадная и бессердечная! Ты погубила жизнь моему мальчику, а меня хочешь довести до могилы!
Я не стала слушать дальше.
Вечером я рассказала всё Илье:
— Твоя мать устроила мне публичный скандал в школе. Это удар по репутации. Если родители начнут жаловаться, меня могут уволить.
— Она просто очень эмоциональна… — начал он.
— Либо мы прекращаем с ней общение, либо я ухожу, — перебила я.
Он долго молчал, вертел в руках старую синюю чашку с трещиной — ту самую, купленную когда-то на барахолке.
— Я поговорю с ней завтра, — наконец сказал он. — Если она не извинится, мы больше не будем общаться.
Он сказал «если», но мы оба понимали — извинений не будет.
На следующий день он позвонил ей сам. Из трубки доносился истошный крик. В конце концов он отключился и заплакал.
Я обняла его.
— Всё, — сказал он. — С меня хватит.
С тех пор Лидия Сергеевна осталась одна. Мы больше не общаемся. Наверное, она обижена. Но иначе мы просто не смогли бы жить дальше.
The post first appeared on .
Комментарии (0)