О, этот сладкий миг, когда ты, наконец, обретаешь свой собственный, пусть и крошечный, уголок земли! Мечта о тишине, о возможности просто дышать полной грудью, не оглядываясь на чужие взгляды и не прислушиваясь к посторонним звукам, вела меня сквозь долгие годы городской суеты. Съемные комнаты, коммуналки, шумные соседи за стеной — все это осталось в прошлом. Я копила, искала, и вот, наконец, — мой участок! Шесть соток, небольшой уютный домик с верандой, старые яблони dọc по периметру. Радость моя была безмерной. И даже отсутствие забора, замененного прозрачной зеленой сеткой, казалось поначалу лишь досадной мелочью, которую легко исправить. О, как же я заблуждалась!
Сетка, эта коварная имитация ограды, просвечивала все насквозь. Моя веранда, мои грядки, вся моя жизнь были как на ладони у соседей. Справа жила Людмила с мужем Эдуардом. Людмила была женщиной энергичной, громогласной, ее голос разносился по всему садовому товариществу. Эдуард же, напротив, казался тенью своей супруги, вечно прячась за развернутой газетой в плетеном кресле. Поначалу я думала, что он действительно читает, но вскоре поняла, что газета — это лишь его способ отгородиться от внешнего мира, от назойливых комментариев жены.
Людмила же комментариев не жалела. С самого утра, едва взошло солнце, она уже была на посту, следя за каждым моим шагом.
— Поздно встала! — неслось через сетку, даже если на часах было всего семь утра.
— Опять яичницу жарит, даже каши сварить не может, — это уже Эдуарду, но так, чтобы слышала я.
— Крыльцо-то кривовато покрасила, вон подтеки, — это Римме, председателю товарищества, с которой Людмила была не разлей вода.
Я терпела. Ну, соседка, ну, болтливая, бывает. Главное, что у меня есть свой угол. Я красила крыльцо, таскала землю для грядок, выгребала мусор из сарая. Руки были в мозолях, поясница ныла каждый вечер, но к концу второй недели крыльцо сияло, грядки стояли ровненько, а на веранде появились занавески — простые, белые, с вишенками. Вечером я сидела с чашкой чая, слушала, как скрипит яблоня за верандой, и ломала себя на том, что улыбаюсь без причины. Давно такого не было.
Но Людмила не унималась. Ее наблюдение переросло в активное вмешательство. Однажды утром я вышла на участок и обнаружила ее, копающуюся в моих грядках. Без спроса, без предупреждения она переставила рассадные ящики, передвинула лейки, воткнула какие-то колышки в землю.
— Ты неправильно сажаешь, — заявила она, не поднимая головы. — Так помидоры не пойдут. Надо глубже, я тебе покажу.
Я попросила ее не трогать мои грядки. Людмила посмотрела на меня так, будто я плюнула ей в лицо.
— Я же помочь хотела! Я тут всех учу, между прочим. Римма вон каждый год спасибо говорит.
Я повторила, что в помощи не нуждаюсь.
— Ну и пожалуйста, — Людмила развернулась и ушла к себе.
А через полчаса я услышала ее голос через сетку. Она говорила с Риммой, которая стояла на дорожке между участками, и не особо понижала тон:
— Городская, руки не оттуда. Все криво, все не так. Я ей помочь хотела — она нос задрала. Одинокая, вот и злая на людей.
Римма кивала. Конечно, кивала, они дружили столько лет, сколько стоит этот поселок. Я стояла на своем крыльце, слышала каждое слово и чувствовала, как горит от злости лицо. Но я промолчала.
Конфликт, однако, не был исчерпан. Людмила не привыкла проигрывать молча. Когда клубника отошла, а помидоры начали наливаться, она решила показать, кто в поселке хозяин.
Как-то в пятницу вечером я приехала на дачу и не сразу поняла, что изменилось. Участок выглядел странно, все вроде на месте, но чуть-чуть не так. А потом увидела. Кусок земли вдоль сетки, тот, где у меня стояли рассадные ящики, был перекопан. Ящики сдвинуты, два перевернуты, остатки рассады в одном примяты, в другом вывалены вместе с землей. А на перекопанной полосе ровненько, аккуратно, по линеечке торчали кабачковые ростки. Людмилины кабачки. На моей земле.
Я присела на корточки, потрогала примятую рассаду. Та, что в перевернутом ящике, уже высохла, стебли ломались в руках, корни торчали. Я сажала ее еще весной на подоконнике, в пластиковых стаканчиках из-под сметаны: каждый день поливала, поворачивала к свету, подсыпала землю. Возила из города на электричке, обложив газетами, чтобы не замерзла.
Людмила появилась со своей стороны минут через пять, видимо, ждала. На ней был неизменный фартук с земляными пятнами, лицо довольное.
— Ой, ты приехала! Смотри, я тебе кабачки посадила. Там же пустовало, я думаю, зачем земле пропадать? Потом спасибо скажешь, кабачки у меня знаешь какие…
— Людмила, — я встала, колени хрустнули, — вы перевернули мои ящики.
— Ну они мешали! Там же грядка теперь, а ящики стояли криво. Я их просто подвинула.
— Рассада пропала.
— Какая рассада? А, эта… — она махнула рукой. — Да ты новую посадишь. Я тебе семена дам, у меня «Бычье сердце» отличное. А кабачки, Верочка, это же витамины!
Она говорила так, будто сделала мне подарок. Искренне, без тени сомнения. Она действительно считала, что помогла. Что я должна обрадоваться. Что рассада, которую я растила с марта, ерунда, мелочь, «новую посадишь».
Я не стала спорить. Молча взяла совок, присела, аккуратно выкопала каждый кабачковый росток, все до одного, стараясь не повредить корни, сложила в пустой ящик вместе с комьями земли, отнесла к Людмилиной калитке, поставила на землю.
— Это ваше, — сказала я.
Людмила застыла у сетки, лицо ее поплыло, скривилось.
— Неблагодарная! Я для нее! А она! Нет, ну вы видели?!
Эдуард за газетой не шевельнулся. Впрочем, я заметила, что газета у него в руках чуть подрагивала, но это могло быть от ветра.
Я вернулась на участок, села на крыльцо и долго смотрела на перевернутые ящики, на засохшую рассаду, на ровную полосу перекопанной земли. Подобрала сухой стебель, стала ломать на мелкие кусочки, ломала, пока не кончился.
Вечером я пила чай на веранде, за занавесками с вишенками, которые уже слегка выгорели на солнце. Тихо было, Людмила демонстративно не разговаривала. В субботу я видела, как Эдуард садился в электричку. Один, в чистой рубашке, без газеты. Чуть позже я перечитала документы на участок. Все проверила, границы, регламент, нормы по ограждениям. И сказала Людмиле, что если еще раз повторится что-нибудь подобное, я поставлю двухметровый забор на своей земле, по правилам, с допустимой высотой. Она промолчала.
Второе лето началось тихо. Я приехала в конце апреля, разложила вещи, подмела веранду. Яблони зазеленели, над участком летали пчелы, земля пахла так, как пахнет только весенняя земля. Я подумала, может, в этом году без конфликтов обойдется. Людмила вскоре вышла на свой участок, посмотрела на меня через сетку, кивнула, молча ушла к своим грядкам. Я выдохнула.
Обошлось, конечно, ровно до июня. Людмила организовала собрание соседей, формально — «обсудить общий колодец», но когда я подошла, разговор шел совсем не о колодце.
— Нет, ну вы сами подумайте, — говорила Людмила, обводя рукой аудиторию. — Мы тут живем, считай, всю жизнь. Тут у каждого свои грядки, свой порядок. А приезжает разведенка из города и начинает тут порядки наводить. Забор ей подавай! Двухметровый! А у меня фасоль, тень ляжет, пропадет все.
— Людмила… — начала я.
— Подожди, я не договорила! — Людмила повысила голос. — Я ей кабачки посадила, а она мне в лицо бросила! Помочь хотела — она нос задрала! Мы тут все свои, а она — гостья. Пусть подстраивается. Мы тут никогда никаких заборов не ставили!
Она говорила, и соседи кивали. Я стояла и слушала, как эта женщина рассказывает моим соседям, что я тут лишняя. Не слова задели — интонация. Это снисходительное «одинокая», сказанное вполголоса, как диагноз.
Я выдохнула.
— Римма, — сказала я. — Можно вас на минуту?
Я сходила домой, принесла папку с документами. Раскрыла перед Риммой: границы участка, кадастровый план, нормы по ограждениям.
— Глухое ограждение допустимой высоты. На моей земле. По нормам. Вот здесь, здесь и здесь, — я водила пальцем по строчкам, спокойно, хотя внутри все гудело.
Римма смотрела на документы. Потом на Людмилу, потом снова на документы.
— Все по правилам, Люда, — сказала Римма, не поднимая глаз. — Имеет право.
Людмила посмотрела на подругу так, будто та ударила ее по лицу. Эдуард опустил газету, первый раз посмотрев не в страницу, а поверх.
— Ты… Ты что, ее сторону принимаешь, что ли? — прошептала Людмила.
Римма собрала бумаги, протянула мне.
— Забор — ваше право. Я подпишу что нужно.
Людмила ушла к себе. Молча, ровным шагом. Забор мне начали ставить на следующей неделе. Людмила за все время ни разу не вышла из дома.
Забор рос, доска к доске, глухой, без просветов. Я знала, что тень от него ляжет на её грядки с фасолью. Я это знала, но продолжала. Наконец забор был готов.
К осени фасоль засохла. Она была права насчет тени. А Эдуард ушел. Уехал к другой женщине в город. Людмила осталась одна. Забор стоит, высокий, глухой. С моей стороны — покой. С ее стороны — пустота. Я была в своем праве. Но была ли я права?
The post first appeared on .
Комментарии (0)