«Эй, мойщица! У тебя со слухом беда? Я же сказал: заново всё перемыть!» — крикнул Алексей, и она молча кивнула, опустила тарелку и открыла воду

— Эй, мойщица! У тебя со слухом беда? Я же сказал: заново всё перемыть!

Крик прокатился по кухне, отскочил от кафельных стен и будто вернулся обратно, став ещё громче. Я стояла возле мойки, руки по локоть в мыльной пене, и молча смотрела на аккуратную гору тарелок. Двадцать восемь штук. Я только что вымыла их одну за другой.

Алексей навис у меня за спиной. От него тянуло чесноком вперемешку с резким одеколоном — такой запах забивался в нос и неприятно сводил челюсти. На белой поварской куртке покачивалась толстая золотая цепь, ловя свет лампы при каждом его движении.

— Пятна! Ты видишь или нет? — он ткнул пальцем в верхнюю тарелку. — Я сказал, разводы!

Я посмотрела туда, куда он показывал. Тарелка была безупречной. Гладкий фарфор ровно отражал свет, ни мутной полосы, ни пятнышка. Но спорить я не стала. Просто кивнула, опустила тарелку обратно в раковину и открыла воду.

Мне пятьдесят четыре. Семь лет назад я работала товароведом на оптовом складе: сверяла накладные, пересчитывала коробки, ходила на каблуках и собирала волосы в строгий пучок. Потом рискнула и вложила все свои накопления за двадцать лет в ресторан «Черешня». До последней гривны. Первые два года прибыли почти не видела. Экономила на всём, особенно на себе: без отпусков, без обновок, без парикмахерской. Но ресторан выстоял. Я его вытянула.

Юридически он оформлен на меня. Каждый стол, каждая вилка, каждая лампа над баром — всё моё.

Только Алексей об этом понятия не имел. Для него я была Марина. Обычная Марина. Посудомойщица на полставки, которая появляется через день, делает свою работу и не задаёт лишних вопросов.

Нанимал меня, конечно, не он. Документы оформлял Сергей, мой управляющий. Я попросила его только об одном: ни словом не обмолвиться шеф-повару, кто я на самом деле.

— Зачем тебе это нужно? — спросил Сергей две недели назад, когда я пришла к нему с этой странной просьбой.

— За три месяца уволились четверо, — ответила я. — Четверо, Серёжа. Я хочу сама увидеть, что здесь происходит.

Он долго смотрел на меня, потом устало потер переносицу и всё-таки кивнул.

Так я оказалась здесь — в синем фартуке, с мокрыми ладонями, перемывая и без того чистую посуду. Просто потому, что Алексей решил продемонстрировать свою власть. Потому что проще всего давить на того, кто не может ответить. Кричать на такого человека ничего не стоит.

В тот вечер я вернулась домой, сняла кроссовки и опустилась на стул у себя на кухне. Маленькой, родной, с жёлтыми занавесками на окне. Чайник зашумел, набирая кипение. Я подняла руки и долго смотрела на пальцы: кожа уже покраснела от постоянной воды, моющих средств и пара.

Зазвонил телефон. Сергей.

— Марина Павловна, хотел поставить вас в известность, — сказал он без обычных вступлений. — Сегодня ещё двое написали заявления. Официанты. Говорят, работать стало невозможно: он так орёт на кухне, что даже гости за дверью слышат.

Шесть человек. Шесть за три месяца.

— Спасибо, Серёжа, — тихо сказала я. — Я пока продолжу.

На третий день Алексей метнул в мою сторону кастрюлю. Не прямо в меня — на пол, рядом. Но удар вышел таким оглушительным, что Ольга, су-шеф, вздрогнула у плиты и едва не смахнула локтем соусник.

— Это что за жир на стенках? — Алексей стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Цепочка снова вспыхнула под лампой. — Ты её чем мыла? Слюной?

Кастрюля была после бульона. Я держала её в замочке сорок минут, потом долго оттирала специальной щёткой для нержавейки. Стенки блестели так, что в них можно было смотреться.

— Я вымыла, как положено, — негромко ответила я.

— Как положено? — он громко рассмеялся. Ольга тут же опустила глаза. — У тебя, значит, ещё и правила какие-то есть? Ты посуду моешь. Твоё правило одно: делать то, что я сказал!

Он пнул кастрюлю носком ботинка. Та со скрежетом проехала по кафелю и остановилась у моей щиколотки.

— Подними. Перемой. И даже не думай жаловаться. Таких, как ты, у меня за дверью очередь стоит.

Я наклонилась и подняла кастрюлю. Тяжёлая, литров на двенадцать. За три дня руки уже немного привыкли к подобному весу, но спина всё равно тянула и ныла. Пятьдесят четыре — это уже не тридцать. Тело не обманешь, оно помнит каждый час, проведённый на ногах.

Я снова вымыла кастрюлю и поставила её на сушку. Алексей к тому моменту уже потерял ко мне интерес: стоял на своей станции, что-то резал и насвистывал, будто ничего не произошло.

Позже, ближе к вечеру, я заглянула в подсобку. Ольга сидела на перевёрнутом пластиковом ящике и держала в руках бумажный стаканчик с чаем. Лицо у неё было измученное, под глазами залегли тёмные круги.

— Ольга, скажи мне честно, — начала я. — Он всегда так себя ведёт?

Она подняла на меня взгляд. Глаза красные, припухшие, будто она либо не спала, либо недавно плакала.

— С самого первого дня, — ответила она почти шёпотом. Стаканчик в её пальцах едва заметно дрожал. — Орет, бросает вещи, унижает. Виктория через неделю ушла. Потом Михаил — он два года у нас проработал, отличный повар был. Потом Наталья из кондитерского цеха. Андрей месяц выдержал и тоже написал заявление. А сегодня ещё двое официантов.

— Значит, уже шесть, — произнесла я.

— Шесть, — кивнула Ольга. — Я сама каждый день думаю, что надо уходить. Только у меня ипотека. Восемнадцать тысяч в месяц. Куда я сейчас денусь?

Она поставила стаканчик на ящик. Её руки тоже были красными — от жара, пара, бесконечной работы у плиты и постоянного напряжения.

— На прошлой неделе он при поставщике сказал мне: «Ты не су-шеф, ты просто помощница. Тебе даже суп посолить нельзя доверить». И всё это прозвучало при постороннем человеке.