— Через пару недель приползёшь. Кому ты вообще нужна?

— Аленка, ты обязана уйти от него прямо сегодня. Ты меня слышишь? Немедленно.

Марина прижала смартфон к щеке и зажмурилась. За стеклом шумел вечер, а в динамике разливалось материнское возмущение — плотное, тягучее, не оставляющее воздуха.

— Мам, я…
— Что — «мам»? — перебила Вера Павловна. — Сколько это может продолжаться? Сначала та блондинка из офиса, потом девчонка из спортзала, теперь вот эта… как её… Света? Ты и дальше позволишь ему вытирать о себя ноги?

Марина молчала. Возразить было нечего. Три предательства за два года брака — сухая арифметика, не требующая доказательств.

— Я столько раз делала вид, что ничего не вижу…
— Вот именно! — всхлипнула мать. — Он привык. Решил, что раз простили один раз — простят и второй, и третий. Складывай вещи, твоя комната свободна. Я жду.

Связь оборвалась. Марина ещё долго сидела неподвижно, разглядывая кольцо на пальце. Металл тускло отражал свет лампы — красивый, но бесполезный символ давно исчезнувшего счастья.

Чемодан распахнулся на кровати, словно пасть. Марина укладывала кофты, джинсы, бельё — автоматически, будто по инструкции. Мысли отказывались включаться.

— Ты что творишь?

Олег стоял в проёме — взъерошенный, в домашних брюках. Марина не обернулась.

— Ухожу.
— Куда?
— К маме.

Он усмехнулся.

— Опять она тебе голову забила? Марин, сколько можно слушать эту паникёршу?

Свадебный снимок лежал на комоде. Марина подняла его, провела пальцем по улыбающимся лицам. Они ещё не знали, чем всё закончится.

Она положила фото вниз изображением.

— А сколько можно терпеть твои романы?
— Да брось…
— Нет. Хватит.

Марина схватила сумку, куртку и ключи.

— Вернёшься, — бросил Олег ей вслед. — Через пару недель приползёшь. Кому ты вообще нужна?

Марина не ответила — берегла силы на дорогу через весь город.

Вера Павловна ждала у двери, кутаясь в тёплый платок.

— Замёрзла, моя хорошая. Иди ко мне.

Объятия пахли знакомыми духами и домом. Марина уткнулась матери в плечо и впервые за долгое время позволила себе расслабиться.

— Пойдём чай пить, горячий, с мёдом. Я ватрушки испекла, как ты любишь.

Квартира приняла тишиной и теплом. Всё было привычно: салфетки на телевизоре, фиалки на окне, запах ванили. Тихая пристань после долгого шторма.

— Спасибо, мам… — прошептала Марина.

Развод растянулся на несколько месяцев. Заседания, справки, подписи — бюрократия, перемалывающая остатки прошлого. Марина ставила автографы, не вчитываясь. Какая разница, кому достанется блендер или старый столик?

— Подпишите здесь, — указала секретарь.

Чернила, росчерк, печать. Всё кончено.

На улице моросил снег с дождём. Марина шла без зонта. Внутри была пустота — не боль, а просто отсутствие.

Полгода после расставания слились в серую полосу. Она ела без аппетита, смотрела в потолок. Чувства к Олегу — нелепые, упрямые — никуда не исчезли.

Вера Павловна не упрекала. Готовила бульоны, гладила дочь по волосам.

— Полежи ещё. Тебе нужно восстановиться.

Марина закрывала глаза. Сны были бесцветными.

К лету оцепенение начало ослабевать. Марина впервые захотела выйти из дома, купить мороженое, посидеть на лавочке.

— Ты куда собралась? — мать появилась в коридоре.
— В магазин.
— Зачем? У нас всё есть.
— Тогда просто прогуляюсь.
— Прогуляешься? Куда? На сколько? Ты ела? Почему юбка такая короткая?

Марина замерла с ключами. Ей двадцать восемь. Не пятнадцать.

— Мам, я просто выйду.
— Во сколько вернёшься?

Раздражение кольнуло, но она улыбнулась.

— Через час.
— Точно?

Расспросы стали привычкой. Куда, с кем, зачем, почему задержалась.

— Что врач сказал? Какой зуб? Когда снова?

Марина терпела. Это же забота.

— Мам, я думаю… может, мне снять жильё?

Вера Павловна побледнела, схватилась за грудь.

— Что? Тебе здесь плохо?
— Нет, просто…
— Ой… мне что-то нехорошо…

Марина бросилась за лекарствами. Мысли о переезде исчезли.

Позже она попробовала снова. Нашла студию, собрала сумку.