«У тебя ровно час», — сказал он, включив отсчёт времени и оставив Марину у плиты с дуршлагом в руках

– У тебя ровно час. Собери необходимое. Документы на развод привезёт мой адвокат.

Марина стояла возле плиты, держа в руках дуршлаг. Горячий пар поднимался ей прямо в лицо, поэтому первые мгновения Дмитрий у дверного косяка казался не человеком, а расплывчатым тёмным пятном.

– Час? – переспросила она.

– Час, – без выражения подтвердил он. – Я не собираюсь тянуть это месяцами.

Она опустила дуршлаг на подставку и машинально вытерла руки о кухонное полотенце с вышитой уткой. Это полотенце они привезли из Полтавы позапрошлым летом и потом почти всю дорогу смеялись над нелепой птицей с кривым клювом.

Дмитрий положил мобильный на стол экраном вверх и включил отсчёт времени. В этом не было даже демонстративной жестокости. Он делал это привычно, как в мастерской, когда проверял, сколько сохнет грунтовка на крыле машины.

– Ты можешь хотя бы сказать почему?

– А что тут говорить? – он пожал плечами. – Пятнадцать лет. Я выдохся.

– В субботу мы вместе выбирали плитку для ванной.

– Это ты выбирала.

Говорил он спокойно, почти бесцветно, будто читал заранее подготовленный текст. С улицы доносились глухие удары: кто-то во дворе никак не мог захлопнуть багажник и снова, и снова опускал крышку.

– Квартира моя, – продолжил Дмитрий. – Куплена после продажи отцовской однушки на Тепличной. Добрачное имущество разделу не подлежит. Григорий подъедет, всё разъяснит.

– Я знаю, что такое добрачное.

– Тогда тем более. Обойдёмся без истерик.

Марина смотрела не ему в глаза, а на его руки. Костяшки пальцев, как всегда, были обведены тёмными следами въевшейся грязи, которую не брала никакая щётка. За пятнадцать лет эти руки почти не изменились.

– У неё есть имя? – тихо спросила она.

Он задержал ответ. И впервые за весь разговор отвёл взгляд к окну.

– Ольга.

– Давно?

– Полгода.

– Матвей в курсе?

– Сын уже взрослый. С весны работает со мной в боксе, руки у него растут откуда надо. Не втягивай его в это.

Под крышкой доходила гречка. Марина сняла кастрюлю с конфорки: если оставить, каша пригорит, а оттирать всё потом всё равно пришлось бы ей.

На сборы ушёл не час, а минут двадцать. Две сумки, коробка с личными инструментами, косметичка, зарядное устройство. В шкафу пахло сухой известью: гипсовая пыль из лаборатории въелась в рукава всех её кофт.

Григорий приехал точно в назначенное время. Молодой, в светлом плаще. В прихожей он аккуратно разулся и поставил ботинки носками к двери.

– Марина Павловна, я привёз проект соглашения, – сказал он вежливо. – Мне бы хотелось, чтобы всё прошло максимально спокойно и по-человечески.

Папка с бумагами легла на кухонный стол рядом с телефоном, где всё ещё продолжал идти таймер.

– Жильё остаётся за Дмитрием Сергеевичем как его личная собственность, – ровным голосом объяснил адвокат. – Вам предлагается компенсация в размере ста двадцати тысяч гривен и автомобиль. Машина немолодая, но исправная.

– А мастерская?

Григорий едва заметно улыбнулся и выровнял стопку листов.

– Мастерская в раздел не входит.

– Мы покупали её уже в браке.

– С юридической стороны там всё оформлено корректно, – мягко произнёс он. – Возьмите экземпляр, ознакомьтесь в спокойной обстановке. Подпишете, когда будете готовы.

Марина не подписала ни одной страницы. Забрала свой комплект документов, подняла сумки и вышла. Дмитрий не пошёл за ней к лифту. Он остался в коридоре, а за его спиной надрывался телефонный таймер, и он даже не протянул руку, чтобы его выключить.

На кухне у Ирины пахло валерьянкой и жареным луком.

Ирина Стеблова одиннадцатый год работала с Мариной в одной зуботехнической лаборатории: отливала модели за соседним столом и любила повторять, что мужчин нужно держать на расстоянии вытянутой фрезы.

– Ляжешь в комнате, – распорядилась Ирина. – Я посплю на диване.

– Нет. Я на диване.

– Марина.

– Ирина.

О диване они спорили дольше, чем Марина сегодня спорила о пятнадцати прожитых годах.

Ночью она позвонила сыну. Гудки тянулись так долго, что она успела пересчитать трещины на чужом подоконнике.

– Мам, я уже знаю, – сказал Матвей вместо приветствия.

– Я не об этом. Ты ел?

– Ел. Только не начинай, ладно? Отец сказал, вы сами разберётесь.

– Разберёмся.

– Мне завтра к восьми в бокс. Пока.

В трубке сразу пошли короткие сигналы. За окном висела чужая занавеска с подсолнухами, а во дворе фонарь мигал через раз, словно больной глаз.

Ближе к трём часам ночи Марина вдруг вспомнила о тетради.

Толстая, жёлтая, в клетку, с корешком, перемотанным скотчем. Она вела её сама, собственноручно, с того самого года, когда у Дмитрия был всего один бокс и один подъёмник. Записывала дневную выручку, отдельно наличные и оплату картой, кому сколько отдали, сколько отложили на аренду, сколько — на новый компрессор. Дмитрий терпеть не мог подсчёты: от столбиков цифр у него начинала болеть голова. Он смеялся и говорил, что для таких дел у него есть жена с аккуратным почерком.

Тетрадь лежала в секретере, в нижнем ящике, под коробкой с ёлочными игрушками.

Марина набрала Дмитрия. Ответил он не сразу; голос был сонный и раздражённый.

– Дмитрий. В секретере была моя тетрадь.

– Какая ещё тетрадь?

– Жёлтая.

Он замолчал на несколько секунд. За это короткое молчание она успела живо представить, как он садится на кровати и трёт ладонью лицо — так он всегда делал, когда не хотел говорить правду.

– Выкинул, – наконец сказал он. – Хлама в доме и без неё хватало.

Через неделю Марина приехала забрать зимние вещи.

Дверь открыла Ольга. На ней была его футболка, ноги босые, на запястье — резинка для волос. Молодая, но уже не девочка: чуть за тридцать, с коротко подстриженными тёмными волосами.

– Здравствуйте. Дмитрий Сергеевич на работе.

– Я за пуховиком.

– Да, конечно. Проходите.

Марине было странно стоять на пороге и просить разрешения войти в квартиру, где ещё недавно всё казалось её собственным домом.