«Квартира моя, значит, правила здесь назначаю я! Или я уже не мужчина в этом доме?» — резко бросил Дмитрий, швырнув сумку у порога и, не снимая обуви, принявся ковырять старую фурнитуру

— Квартира моя, значит, правила здесь назначаю я! Или я уже не мужчина в этом доме?

Марина сидела у кухонного стола и неторопливо крошила морковь для супа. Под деревянной доской, на которой стучал нож, был спрятан сложенный пополам плотный лист бумаги.

Дмитрий шумно опустил дорожную сумку прямо возле входа, скинул запылённые кроссовки и небрежно швырнул ветровку на банкетку в коридоре. В боковом отделении его рюкзака подозрительно звякнула тяжёлая связка блестящих металлических личинок для замков. Он достал из пакета отвёртку и, даже не удосужившись вымыть руки после дороги, уверенно направился к двери спальни.

— Обсуждать тут нечего, — резко бросил Дмитрий, уже ковыряя жалом отвёртки старую фурнитуру. — Давно надо было заняться этим вопросом.

— Я, кажется, и не возражаю, — с насмешливой ленцой ответила Марина, отправляя нарезанную морковь в кипящий бульон. — Хозяин барин.

Она почти с любопытством смотрела, как муж сопит над заржавевшим шурупом, пытаясь вывернуть его из старой ручки. Со стороны зрелище выглядело до смешного нелепо: пятьдесят два года, намечающийся живот, лицо багровое от усилий. В разгар дачного сезона он вернулся в их городскую двухкомнатную квартиру не с ведром огурцов, не с кабачками и даже не с банкой ягод, а с комплектом дверных замков.

Дмитрия не было дома ровно семь дней. В прошлую пятницу он укатил за город, объявив таким тоном, будто решение уже вынесено судом: на их стареньком щитовом домике срочно нужно менять рубероид на крыше. Марина тогда и не собиралась ехать следом. На работе у неё хватало своих забот, а корячиться на грядках в сорок восемь лет ради сомнительного урожая ей давно перестало казаться подвигом.

Сыну исполнилось двадцать, он учился в другом городе и жил в общежитии. Квартира наконец стала тихой и свободной, и Марина надеялась, что теперь начнётся спокойная жизнь без вечной суеты. Но у Дмитрия, похоже, как раз разыгрался тот самый кризис среднего возраста: он всё чаще цеплялся к мелочам и требовал к себе какого-то особого, почти торжественного уважения.

— Наконец-то будет у меня свой угол, — бурчал Дмитрий, с ожесточением проворачивая отвёртку. — А то никакого покоя от вас.

— И от кого же ты тут оборону держать собрался? — уточнила Марина, вытирая пальцы кухонным полотенцем. — У нас, насколько помню, табор в квартире не живёт.

— От тебя!

Мужу всё же удалось вытащить старую сердцевину замка. Он поднял её, будто трофей, и с победным видом посмотрел на Марину. Лоб и щёки у него лоснились от пота.

— Больше не будешь шарить по моим вещам. Я вкалываю как проклятый, деньги в дом несу. И имею полное право на собственную территорию. Закрыл дверь — значит, никто не лезет и не дёргает!

— Вот как? — Марина прислонилась бедром к кухонному шкафчику и чуть прищурилась. — И давно я, интересно, копаюсь в твоём имуществе?

— Да постоянно! — вспыхнул Дмитрий, будто только этого вопроса и ждал. — То мои чеки куда-то переложишь, то начинаешь выспрашивать, где я держу заначку. Он уже набирал воздух, чтобы продолжить обвинения.