— Пусть Артём разберётся или сам оплатит. Ты его любишь больше всех, вот пусть и выручает, — процедил сквозь зубы Кирилл.

Ливень монотонно бил по стеклу в квартире Кирилла и Веры — точно так же, как в его голове пульсировала усиливающаяся боль.

Мужчина глянул на дисплей телефона: высветилось «Мама». В пятый раз за последние месяцы.

Хотя нет… в этом месяце уже второй. Или третий? Он перестал различать, и это злило ещё сильнее.

— Снова? — из кухни донёсся спокойный, почти безэмоциональный голос Веры. Простая фиксация факта, от которой стало ещё тяжелее.

— Да, — сухо ответил Кирилл, отводя взгляд.

— Не отвечай. Напиши, что на смене и не можешь говорить.

— Она знает, что я работаю с девяти.

Телефон стих — и тут же завибрировал снова. Так настойчиво звонят только те, кто уверен: их обязаны услышать.

Кирилл не выдержал и принял вызов. Молчание на другом конце было громче любого крика.

— Алло, мам.

— Кирюша… — голос Галины Петровны был надломленным, до боли знакомым. — Прости, что беспокою…

— Что произошло? — спросил он, стараясь держаться ровно.

— Да вот… неприятность. Стиралка… опять капает. Наверное, насос полетел. Я мастеру звонила — сказал… пять тысяч. А у меня… ты же знаешь, пенсия маленькая, лекарства дорогие… — она говорила быстро, сбиваясь, и Кирилл машинально продолжал её фразы про себя.

Он знал этот сценарий почти наизусть. Менялись только предметы: то морозилка «шумит», то телевизор «рябит», то внезапно всплывал какой-то «обязательный платёж».

— Мам, — перебил он, чувствуя, как по спине прокатывается волна злости. — У тебя же были деньги на прошлой неделе. Я сам привозил. Ты говорила — на еду и таблетки.

На том конце послышался протяжный вздох, микрофон захрипел.

— Кирюша, всё подорожало… Курицу взяла, хорошую. Артём заходил — худющий, голодный… Я его накормила. А он… он сейчас без работы, ему тяжело…

Вот он. Центр всей истории. Та самая бесконечная «карусель». Деньги шли от Кирилла к матери, от неё — к Артёму, а дальше исчезали в ближайшей забегаловке.

А Галина Петровна оставалась в середине — восторженная, когда «мальчик» навещал её, и раздавленная, когда он пропадал в очередном запое.

— Он снова просил «на еду»? — спросил Кирилл холодно.

— Да разве с него спрос… Он же слабый, не такой, как ты. Ты крепкий, самостоятельный. А он… чувствительный. Ему поддержка нужна. И пьёт он не просто так — от безысходности.

Кирилл уставился в окно. Дождь усиливался. Он ясно представил мать — маленькую, сухонькую, в старой квартире, с трубкой у уха и верой в собственные оправдания.

Верой в то, что сорокалетний «мальчик» пьёт из-за тонкой души.

И верой в то, что старший сын, который с шестнадцати таскал мешки, чтобы было что есть, который оплачивал её операцию, который ночами чинил эту квартиру, — он просто «выносливый».

— Мам, у меня нет этих денег, — сказал он негромко. — У нас кредит. Вере урезали выплаты. Мы сами считаем каждый рубль.

Наступила пауза. Потом раздалось тихое всхлипывание.

— А как же машинка?.. Мне же завтра…

— Пусть Артём починит или заплатит. Он у тебя любимчик — пусть и берёт ответственность.

— Да чем он заплатит?! У него же ничего нет! Ты его не понимаешь! — в голосе Галины Петровны вспыхнула обида. — Ты всегда его ревновал! С детства! Не мог смириться, что я ему больше внимания давала — он же младший, болезненный…

Кирилл закрыл глаза. Вспышки прошлого накрыли одна за другой: он, подросток, гладит себе рубашку перед школой.

Артём — укутанный в плед, пьёт чай с малиной и смотрит мультики, потому что «горлышко».

Он — студент, сдаёт кровь за деньги. Артёму — новый телефон, чтобы «не чувствовал себя хуже других».

— Мам, я не ревновал. Мне было больно. И сейчас больно. Я не дам тебе денег. Не в этот раз. Потому что это не на машинку — это на очередную бутылку для Артёма. Я больше не буду оплачивать его разрушение.

— Как ты смеешь так говорить о брате! Я прошу! Мать тебя просит! Ты обязан!

— Я никому ничего не должен! — сорвался Кирилл, вскочив. — Я уже всё отдал. Я отвечаю за свою семью. Но я не обязан быть источником для его пьянства!

Он сбросил вызов. Рука дрожала. Вера подошла, села рядом, молча сжала его ладонь.

Телефон снова зазвонил. Потом ещё. Потом пришло сообщение:
«Ты меня до могилы доведёшь. Так не поступают хорошие сыновья».

На следующий день стояла тишина.

Вера предложила заехать к матери без предупреждения. Кирилл долго сопротивлялся, но страх — древний, вшитый — всё ещё действовал.

Дверь открыли не сразу. Лицо Галины Петровны было пустым, уставшим.

— Проходите, — буркнула она и ушла на кухню.

Квартира пахла вчерашней едой и лекарствами.

Вера проверила стиралку и вернулась через минуту:

— Она сухая. Ни следа протечки.

— Где Артём? — спросил Кирилл.

— Ушёл вчера. Сказал — за деньгами… — она махнула рукой.

— И вернётся, только если ты скажешь, что у тебя появились деньги.

— Что мне делать? Бросить его? Он же совсем пропадёт! — она подняла глаза.

— Он уже пропадает, мама. Ты не спасаешь его. Ты оплачиваешь его падение.

— А как иначе? Быть жестокой, как ваш отец?! — вскрикнула она.

— Я тоже тебя люблю, — тихо сказал Кирилл. — Но моя любовь — это помощь, а не деньги на разрушение.

Прошло время. Мать попыталась держаться. Но не смогла.

Через месяц Кирилл узнал, что она заняла у всех.

— Кто-то же должен помогать твоему брату… — сказала она сквозь зубы. — Значит, это моя доля.

— Тогда вычеркни меня, — коротко ответил Кирилл и заблокировал номера родни.